Анкетное исследование экстремалов спустя десять лет: что остаётся после риска

В 2016 году мы собирали ответы людей, для которых риск был не отвлечённой темой, а частью повседневной практики. Тогда нас интересовало, как экстремальные виды спорта связаны со страхом, дисциплиной, отношением к жизни, ощущением уверенности и внутренними изменениями. Но одна из самых важных частей любого подобного исследования почти всегда ускользает: что происходит потом? Что остаётся от экстремального опыта не через неделю и не через сезон, а спустя годы, когда первоначальный восторг уже прошёл, тело стало опытнее, а сама жизнь — сложнее? Сохраняется ли экстрим как практика? Превращается ли он в профессию, привычку, внутреннюю опору, форму бегства или, наоборот, уходит, оставляя после себя только изменённое отношение к риску? Эти вопросы важны не меньше, чем первичные анкеты. Именно поэтому отклики, полученные спустя десять лет после первого опроса, представляют особую ценность: они позволяют увидеть не моментальное впечатление, а долгий след опыта — то, что переживание делает с человеком не в минуту напряжения, а на дистанции жизни.

Вторая волна как редкий шанс

Повторные исследования в психологии ценны тем, что позволяют хотя бы частично отделить острое впечатление от долговременного эффекта. Особенно это важно там, где речь идёт о сильных переживаниях и высокой ставке. В первичной анкете человек отвечает изнутри текущего состояния: он ещё находится близко к собственному опыту, ещё говорит языком актуальных эмоций. Через десять лет перспектива меняется. В ответах появляется не только память о событии, но и ретроспективная оценка: что из этого действительно оказалось важным, что исчезло, что сохранилось, а что перешло в другие сферы жизни.

Эта вторая волна не является строгим лонгитюдным исследованием в академическом смысле: число ответивших пока невелико, а сами ответы носят качественный, а не стандартизированный характер. Но именно поэтому они ценны как материал другого типа. Они позволяют увидеть то, что количественные срезы часто сглаживают: личную траекторию. В современных обзорах психологии экстремальных видов спорта неоднократно подчёркивается, что у этой области нет одного универсального психологического профиля: мотивации, эмоции и личностные эффекты здесь многослойны, а не сводимы к «жажде риска» [7].

Кто ответил и почему эти ответы важны

На письмо с результатами первого исследования откликнулись несколько участников. Четыре ответа уже дают достаточно материала, чтобы увидеть повторяющиеся линии. У трёх респондентов экстремальная практика сохранилась, хотя её форма изменилась: у одной участницы она стала более профессиональной и осознанной, с сохранением альпинизма, спелеологии, скалолазания и ледолазания; у другого участника произошёл переход из парашютного спорта в аэротрубные дисциплины; ещё один пишет о продолжении занятий, но не «вверх», а «вширь», через освоение новых видов. Даже там, где регулярные экстремальные занятия прекратились, связь с опытом не исчезла: одна участница прямо говорит, что продолжила бы прыжки при наличии клуба, а альпинизм заменила походами и трекингом по состоянию здоровья.

Это уже позволяет сделать первый осторожный вывод. Через десять лет экстремальная практика чаще не исчезает полностью, а перестраивается. Она меняет носитель, среду, технический формат, уровень профессионализации, частоту участия, но не обязательно уходит как значимая линия жизни.

Не «любовь к риску», а изменение отношения к нему

Самый заметный сдвиг в ответах связан с тем, как люди теперь говорят о риске. Если в ранней фазе экстремального опыта риск легко переживается как интенсивность, вызов или эмоциональный импульс, то спустя десять лет он описывается заметно более расчленённо. Одна респондентка пишет, что риск для неё не связан со страхом напрямую; страх, по её словам, «поддаётся урегулированию», а сама жизнь в условиях неопределённости стала почти нормой. Она даже формулирует, что риск сместился «из зоны границы в зону нормы, комфорта». Другой участник, оглядываясь назад, говорит значительно проще, но по сути о том же: раньше он «гнался за этим», а теперь стал спокойнее. Третий вводит чёткое различие между рассчитанным риском и риском «на авось», а также между обоснованным и необоснованным страхом.

Это важное место для интерпретации. Ещё в 1990-е исследования показывали, что высокорисковые виды спорта различаются не только по объективной опасности, но и по воспринимаемому риску: люди по-разному оценивают их опасность, привлекательность и вероятность собственного участия [6]. Но спустя десять лет в ответах интереснее другое: меняется не просто оценка внешнего риска, а внутренняя карта допустимого и недопустимого. Человек начинает лучше различать, где риск является частью деятельности и управляемой средой, а где он становится бессмысленной ставкой. Это движение от недифференцированного переживания к более тонкому различению согласуется с общей логикой эмоциональной регуляции: важен не только факт эмоции, но и то, как человек вмешивается в её траекторию — через внимание, переоценку ситуации и контроль поведения [1].

Что сохраняется дольше всего

Если убрать из ответов всё случайное и посмотреть на то, что повторяется, то самым устойчивым долгосрочным эффектом оказывается не возбуждение и не острота переживания, а внутренняя опора. Одна участница пишет о «внутреннем стержне» и фундаменте личности, который остался с ней спустя годы; другая — о сильных опорах внутри себя, о которых раньше даже не подозревала. Один из участников связывает экстремальный опыт с профессиональной мотивацией: он стал больше учиться, не боялся просить повышения и менять работу, чтобы иметь возможность поддерживать эту часть жизни. Ещё один подчёркивает прикладную ценность навыков — от первой помощи до узлов — и значение новых знакомств.

На языке психологии это можно предварительно описать через несколько разных механизмов. Во-первых, здесь заметна линия самоэффективности в смысле Альберта Бандуры: не бравады, а уверенности в способности действовать, выдерживать препятствия и организовывать собственное поведение в трудной ситуации [2]. Во-вторых, здесь просматривается линия мотивации, которую теория самодетерминации связывает с удовлетворением трёх базовых потребностей — компетентности, автономии и связанности [3]. Участник не просто делает что-то опасное; он осваивает мастерство, принимает решения как собственные и входит в среду, где есть значимые другие.

Однако особенно важно, что эти ответы описывают не моментальный подъём, а долгий структурный след. Экстремальная практика может уйти как регулярное действие, но остаться как изменённое отношение к себе, к возможностям собственного тела, к работе, к неопределённости и к пределам управляемости.

Цена опыта никуда не девается

Через десять лет яснее становится и другая сторона — телесная и организационная цена. В ответах появляются советы себе прошлого, связанные не с героизмом, а с техникой безопасности, хорошим тренером, защитой глаз, выбором формы участия, состоянием здоровья и инфраструктурой. Это делает картину взрослее. Экстрим больше не выглядит чистым пространством интенсивности. Он оказывается связан с телом, восстановлением, ошибками обучения, условиями доступа и тем, насколько среда вообще позволяет продолжать практику. В первом исследовании тема боли, перегрузок и травм уже была одной из самых частых; в нынешних откликах она проявляется не как абстрактная «цена риска», а как конкретное знание о том, чего стоит продолжение.

Когда риск перестаёт быть событием

Если смотреть на отклики спустя десять лет не как на частные письма, а как на материал исследования, то самый важный сдвиг связан не с тем, продолжает ли человек заниматься экстремальными видами спорта, а с тем, как меняется внутренняя функция этого опыта. В первой фазе экстремальная практика часто переживается как событие: резкий выход за пределы привычного, сильное эмоциональное переживание, преодоление страха, ощущение «я смог». Через десять лет она у части людей перестаёт быть событием и становится чем-то другим: способом организации себя, фоном жизненных решений, частью профессиональной мотивации, системой различения риска или внутренней опорой. Именно этот переход — от яркого эпизода к устойчивой функции — и делает вторую волну особенно ценной. Он показывает, что долговременный эффект экстремальной практики может лежать не в области острых эмоций, а в области того, как человек собирает себя под нагрузкой. Это согласуется с современными обзорами: у экстремальных видов спорта нет единственного психологического профиля, а мотивы, эмоции и личностные эффекты распределяются по нескольким линиям сразу [8].

Самоэффективность на длинной дистанции

Одно из самых содержательных понятий, через которое можно читать эти ответы, — самоэффективность Альберта Бандуры. По Бандуре, речь идёт не о самоуверенности и не о браваде, а об ожидании собственной способности организовать действия, выдержать препятствия и довести ситуацию до результата [2]. Это особенно важно для экстремальных практик, где человек постоянно сталкивается с напряжением, неопределённостью и необходимостью действовать не в идеальных условиях, а в среде, где ошибка имеет цену.

Во второй волне самоэффективность видна не в лозунгах, а в характере ретроспективных ответов. Одна участница описывает опыт как основу «внутреннего стержня» и «фундамента личности»; другая пишет, что внутри обнаружились очень сильные опоры, о которых она прежде не подозревала; один из участников связывает экстремальную практику с тем, что стал больше учиться, просить повышения и менять работу, чтобы финансировать эту часть жизни. Во всех этих случаях речь идёт не о разовом всплеске эмоций, а о переносе опыта в более широкую систему поведения — профессиональную, личностную, экзистенциальную. Экстрим в такой перспективе оказывается не только пространством сильных переживаний, но и местом, где накапливаются свидетельства собственной дееспособности.

Это важно ещё и потому, что в первой статье самоэффективность приходилось реконструировать из текущих самоописаний — из слов о смелости, уверенности, способности справляться. Во второй волне она становится видна отчётливее: не как текущая эмоция, а как последствие, которое выдержало десятилетие. Иными словами, если первая анкета фиксировала возможный момент роста, то ответы спустя десять лет показывают, что у части людей этот рост действительно был не случайной вспышкой, а долговременной перестройкой отношения к себе.

От реакции к управлению: саморегуляция как главный скрытый навык

Если самоэффективность отвечает на вопрос «верю ли я, что смогу справиться», то саморегуляция отвечает на другой: что я делаю с собой в момент напряжения. Здесь особенно полезна процессная модель регуляции эмоций Джеймса Гросса, в которой эмоция рассматривается не как единый монолит, а как процесс, в который можно вмешиваться на разных этапах — через выбор ситуации, её изменение, распределение внимания, когнитивную переоценку и управление ответом [1]. Важнейшая мысль этой модели состоит в том, что зрелость эмоциональной регуляции не равна отсутствию страха или раздражения. Гораздо важнее то, может ли человек изменить траекторию реакции, не отдавая эмоциональному импульсу полный контроль над поведением.

Во второй волне именно это и становится заметнее всего. Участники всё реже говорят о риске как о сырой интенсивности и всё чаще — о различении, регулировании и мере. Один из ответов прямо формулирует, что страх — это то, что «поддаётся урегулированию», а неопределённость не должна иметь власти парализовывать жизнь. Другой участник противопоставляет рассчитанный риск риску «на авось» и различает обоснованный и необоснованный страх. Третий пишет предельно кратко, но содержательно: раньше он «гнался за этим», а теперь стал спокойнее. С психологической точки зрения это очень похоже на движение от реактивности к управлению: эмоции не исчезают, но они всё меньше определяют поступок напрямую.

Здесь уместно вспомнить и логику стресс-инокуляции Дональда Мейхенбаума. В этой модели устойчивость формируется не через избегание стрессора, а через постепенное обучение через осознанные способы, которые человек использует для адаптации к стрессовым ситуациям и их применение в ситуациях возрастающей сложности [6]. Экстремальная практика не совпадает со стресс-инокуляционным тренингом буквально, но структурное сходство очевидно: человек не учится жить без напряжения, а учится действовать в его присутствии, не теряя способности думать, оценивать и выбирать.

Метакогниция, осознанность и умение не сливаться с переживанием

Этот переход от реакции к управлению можно понять ещё глубже, если включить в анализ метакогнитивный слой. Реактивность предполагает, что стимул, эмоция и действие почти сливаются: произошло событие — возникла эмоция — поведение следует за ней почти автоматически. Метакогниция вводит дистанцию: человек способен заметить собственное состояние как состояние, а не как единственную реальность. Он распознаёт страх, тревогу, импульс, но не обязан немедленно следовать за ними. В этом смысле часть второй волны можно читать как материал об усилении именно такого наблюдающего уровня.

Это особенно заметно там, где респонденты описывают уже не просто «смелость», а изменение способа обращения со страхом. В их формулировках меньше борьбы в духе «я победил эмоцию» и больше внутренней настройки: риск принят там, где он рассчитан; чувства допускаются, но не получают права парализовать движение; внимание переносится с самого факта страха на выбор, задачу, маршрут и процедуру. Именно здесь возникает интересная точка соприкосновения экстремального опыта с осознанностью: и там, и там человек учится не столько подавлять внутренние процессы, сколько не сливаться с ними полностью. Разница, конечно, остаётся: медитативная осознанность строится вокруг наблюдения, а экстремальная практика — вокруг действия. Но в обоих случаях появляется одно и то же пространство выбора между стимулом и реакцией.

Поток: когда задача вытесняет внутренний шум

В первой статье тема «потока» уже возникала как одна из повторяющихся линий опыта. Во второй волне она становится менее декларативной, но по сути никуда не исчезает. Когда один из участников пишет, что теперь движется «вширь», осваивая новые виды, а другой рассказывает не о героизации риска, а о конкретных навыках — от первой помощи до узлов, — за этим виден важный мотив: ценность не только в эмоции, но и в качестве включённости в задачу. Поток у Чиксентмихайи — это состояние, в котором внимание плотно сцеплено с действием, задача соразмерна навыку, а избыточный самоконтроль временно отступает [4]. В экстремальной практике это особенно понятно: когда цена ошибки высока, лишний внутренний шум вытесняется структурой действия.

Но вторая волна позволяет добавить важное уточнение. Если в раннем описании поток легко романтизировать как почти мистическое «состояние в моменте», то через десять лет его смысл становится более земным. Поток оказывается не только редким пиковым переживанием, но и следствием освоенного навыка, доверия к телу, понятной процедуры и разумного уровня сложности. Иными словами, он меньше похож на чудо и больше — на результат хорошо настроенного взаимодействия между человеком и задачей.

Автономия, компетентность, принадлежность: почему экстрим удерживается

Теория самодетерминации Райана и Деси предлагает очень удобную рамку для чтения второй волны. Согласно этой модели, внутренняя мотивация и устойчивое участие в деятельности поддерживаются, когда удовлетворяются три базовые потребности: автономия, компетентность и связанность [3]. Человек развивается и действует устойчивее, когда его поведение поддержано автономией, компетентностью и связанностью, а не только внешним давлением или наградой. Автономия — это переживание собственного выбора; компетентность — опыт роста и эффективности; связанность — чувство значимой связи с другими.

Если приложить эту схему к полученным откликам, становится видно, почему экстремальная практика у части людей не просто сохраняется, а врастает в жизнь. Компетентность выражена в языке мастерства, навыков, хорошего тренера, новых форм активности и расширения практики. Автономия — в том, что риск всё чаще описывается как осознанно принимаемый, а не как навязанная извне случайность. Связанность — в упоминаниях клуба, наставников, хороших интересных людей, социальной среды, которая может поддерживать или, наоборот, исчезнуть и закрыть канал продолжения практики. Особенно показателен здесь ответ участницы, которая не бросила экстрим из-за внутренней потери интереса, а изменила траекторию вследствие закрытия клуба и состояния здоровья. Это хороший пример того, как долговременное участие определяется не только личностью, но и социальной инфраструктурой практики.

Эта мысль хорошо совпадает и с более общими обзорами спорта: психологические эффекты участия часто проходят не только через физическую активность как таковую, но и через социальную среду, рутину, принадлежность и структуру деятельности [9]. Экстрим в этом отношении не исключение, а лишь более напряжённая форма той же логики.

Почему ответы не укладываются в модель «жажды риска»

Одна из старых ошибок в разговоре об экстремальных видах спорта — редуцировать всё к поиску ощущений, то есть к поиску новизны, интенсивности и сильной стимуляции. Эта линия, идущая от Марвина Цукермана, безусловно, важна: у части людей действительно есть выраженная потребность в новых и интенсивных переживаниях [5]. Но если читать вторую волну откликов внимательно, становится заметно, что одной этой логики недостаточно. Здесь есть и расширение практики, и усложнение внутреннего различения риска, и профессиональный рост, и переживание внутренней опоры, и телесная цена, и зависимость продолжения от инфраструктуры, тренера, клуба, состояния здоровья. Это уже не история о чистой тяге к стимулу. Это история о том, как интенсивный опыт встраивается в биографию и начинает выполнять разные функции — иногда поддерживающие, иногда ограничивающие, иногда противоречивые. Такой вывод полностью согласуется с современным обзором Martinho et al.: экстремальные спортсмены не образуют один патологизированный тип, а положительные аспекты участия — организация, планирование, уверенность, качество переживания — столь же важны, как и риск [8].

Что вторая волна меняет в первой статье

Первая статья уже подводила к выводу, что экстремальная практика не производит одного универсального эффекта. Вторая волна этот тезис не просто подтверждает — она делает его значительно более убедительным. Теперь видно, что разные траектории не только существуют в моменте, но и сохраняются во времени. У одной участницы на передний план выходит внутренняя опора и почти экзистенциальная линия жизни «по любви в условиях неопределённости»; у другой — переживание обнаруженных внутренних опор при выходе из регулярной экстремальной среды; у одного участника — сдвиг от погони за ощущением к спокойствию и карьерной мотивации; у другого — рационализация риска, прикладные навыки и расширение практики.

Главное здесь, пожалуй, в следующем: спустя десять лет экстремальная практика выглядит не столько как набор интенсивных эпизодов, сколько как разветвление жизненных линий. Она может остаться действием, перейти в другой формат, уйти из повседневности, но при этом сохраниться как внутренний способ отношения к миру, к страху, к телу, к пределу и к самому себе.

Что эти отклики ещё не позволяют утверждать

Прежде всего, эти ответы не дают оснований делать сильные причинно-следственные выводы. Мы видим, как сами участники спустя десять лет описывают последствия экстремального опыта, но не можем окончательно отделить влияние самой практики от исходных личностных различий, жизненных обстоятельств, возраста, состояния здоровья и социальной среды. Это особенно важно для тем риска, самоэффективности и саморегуляции: в экстремальные дисциплины изначально чаще приходят люди, для которых новизна, нагрузка и высокая ставка уже имеют особое значение. Поэтому корректнее говорить не о «доказанном эффекте экстремального спорта», а о том, как этот опыт был пережит, встроен и переосмыслен самими участниками на длинной дистанции.

Есть и второе ограничение. Эта вторая волна пока слишком мала, чтобы превращать её в статистическое подтверждение первой статьи. Она не заменяет количественный анализ и не отменяет осторожности в интерпретации. Но в качественном смысле она важна именно потому, что показывает не усреднённый профиль, а биографическую развёртку: как одна и та же практика спустя годы превращается либо в профессионализированную и более осознанную форму участия, либо в изменённое отношение к себе, либо в внутреннюю опору, либо в более строгую систему различения риска. Такие материалы особенно ценны для психологической статьи, потому что позволяют увидеть не только частоты тем, но и то, что можно назвать «долгой траекторией опыта».

Почему эти письма важнее, чем кажутся

Психология экстремального спорта слишком долго описывалась либо в языке патологии риска, либо в языке романтической героики. Обе оптики бедны. Современные обзоры показывают, что у экстремальных видов спорта нет одного «правильного» психологического профиля: в этой среде пересекаются мотивы новизны, компетентности, автономии, принадлежности, переживания потока и специфической эмоциональной регуляции. Риск в таких практиках часто оказывается не самоцелью, а элементом более сложной системы, где важны планирование, самоконтроль, культура безопасности и качество переживаемого опыта.

Именно поэтому даже небольшой массив ответов спустя десять лет имеет смысл не как «маленькая статистика», а как проверка устойчивости гипотезы о разных траекториях. Если первая статья показывала, что экстремальная практика не делает всех одинаково смелыми, одинаково дисциплинированными или одинаково устойчивыми, то вторая волна показывает ещё более важную вещь: эта неоднородность не исчезает со временем. Напротив, на длинной дистанции она становится заметнее. Один и тот же опыт у разных людей закрепляется в разных слоях жизни: в работе, в теле, в круге общения, в отношении к неопределённости, в ощущении собственных границ и в способе понимать страх.

Где проходит главный смысловой узел

Если свести первую и вторую волну к одной линии, то она будет проходить не между «экстримом» и «обычной жизнью», а между двумя способами существования в неопределённости. В одном случае риск переживается как внешняя сила, которая захватывает человека, дезорганизует его и требует всё новых подтверждений. В другом — как среда, в которой постепенно вырабатывается способность различать, регулировать, выдерживать и выбирать. Именно этот второй вариант лучше всего виден в откликах спустя десять лет: страх не исчезает, но перестаёт быть абсолютным хозяином поведения; риск не идеализируется, но и не демонизируется; интенсивность уже не обязательно главный смысл, потому что на первый план выходят мастерство, внутренний каркас, прикладные навыки, люди и способность жить без паралича перед неопределённостью. Это хорошо согласуется и с моделью регуляции эмоций Джеймса Гросса, и с логикой самоэффективности Бандуры, и с теорией самодетерминации Райана и Деси: в центре оказывается не просто возбуждение, а способ организации поведения под давлением.

Главный итог этого исследования

Пожалуй, главный итог этого исследования в том, что экстремальная практика оказывается не столько пространством острых ощущений, сколько средой, в которой человек проверяет устройство собственного поведения под давлением — то, как он воспринимает страх, удерживает внимание, регулирует импульс, принимает решение и соотносит свободу с ответственностью. При этом она не производит одного универсального психологического результата.

И первая волна анкет, и отклики спустя десять лет показывают не единый эффект, а несколько разных траекторий: у одних укрепляются уверенность и внутренняя опора, у других — спокойствие и более точное различение риска, у третьих — переживание потока, у четвёртых — изменение отношения к жизни, телу и пределам собственных возможностей. Вероятно, именно эта неоднородность и составляет главный психологический интерес экстремальной практики: она не «делает» человека по одной модели, а по-разному выявляет и усиливает уже существующие линии мотивации, саморегуляции и личностного развития. И тогда главный вопрос остаётся открытым: что именно сохраняется в человеке после экстремального опыта — память о сильном переживании или новая форма внутренней организации, которая продолжает работать и тогда, когда сама ситуация риска уже давно позади?

Список литературы:

1. Gross J.J. «The emerging field of emotion regulation: an integrative review» Review of General Psychology 1998
2. Bandura A. «Self-efficacy: toward a unifying theory of behavioral change» Psychological Review 1977 // https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/847061/
3. Ryan R.M., Deci E.L. «Self-determination theory and the facilitation of intrinsic motivation, social development, and well-being» American Psychologist 2000 // https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/11392867/
4. Csikszentmihalyi M. «Flow: The Psychology of Optimal Experience» Harper & Row 1990 // https://openlibrary.org/books/OL26403551M/Flow
5. Zuckerman M. «The psychophysiology of sensation seeking» Journal of Personality 1990 // https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/2198341/
6. Meichenbaum D. «Stress Inoculation Training: A Preventative and Treatment Approach» 2007 // https://melissainstitute.org/wp-content/uploads/2015/10/Stress_Inoculation_052806.pdf
7. Pedersen D.M. «Perceptions of high risk sports» Perceptual and Motor Skills 1997 // https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/9347567/
8. Martinho D.V., Gouveia É.R., Field A. et al. «Psychological traits of extreme sport participants: a scoping review» BMC Psychology 2024 // https://bmcpsychology.biomedcentral.com/articles/10.1186/s40359-024-02047-3
9. Eather N., Wade L., Pankowiak A. et al. «The impact of sports participation on mental health and social outcomes in adults: a systematic review and the ‘Mental Health through Sport’ conceptual model» Systematic Reviews 2023 // https://systematicreviewsjournal.biomedcentral.com/articles/10.1186/s13643-023-02264-8

Автор: Чернов А.В., редакционная помощь молодым и начинающим авторам.

Исследования на заказ для частных клиентов, экспертов и компаний.

Текст публикуется в авторской редакции.